Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

королевской дружине могли быть более или менее убежденные адепты новой религии, ибо только Харальду в Дании удалось ввести ее за 20 лет до описываемых событий на государственном уровне. В связи с этим вполне возможно, что к Владимиру могли уйти и те викинги из hirdmenn’ов, которые не примирились с насильственным навязыванием религии. Нельзя исключить также, что убийство варягов-христиан (возможно, подданных Харальда) могло послужить поводом к ухудшению отношений с датским конунгом незадолго до его гибели. Вероятная «стартовая» поддержка Олава Трюггвасона, временно добившегося независимости Норвегии от Дании, также вряд ли могла способствовать улучшению русско-датских отношений. Едва ли случайной в этом контексте представляется попытка породниться со шведским королевским домом путем брака Всеволода Владимировича, князя Волынского («Виссивальда»), и вдовы Эйрика Победоносного Сигрид (Снорри Стурлусон, 1980. С. 126). Однако и здесь его постигла неудача: конунг Олав Шведский оказал поддержку бежавшему от вернувшегося в Норвегию Олава Трюггвасона ярлу Эйрику, сыну Хакона, и тот в 997 г. совершил викингский поход на владения Владимира, взяв Ладогу (Там же. С. 153).

На социально-ролевом уровне присутствие королевских дружинников объясняет появление на рубеже X–XI вв. неславянского термина «гридь», который не относился к варягам-наемникам. Вероятно, первоначально этот термин означал скандинавскую часть великокняжеской дружины, в противовес «русинам», возможно отличавшимся по статусу, но равным по рангу (ст. 1 Правды Ярослава). Вопрос о гридях в целом заслуживает отдельного рассмотрения. Здесь мы касаемся лишь их происхождения и статуса в период правления Владимира. Естественно, что за 150–200 лет, прошедших до упоминания их как «верхних слоев новгородского общества» (в известиях 1164, 1195, 1234 гг. и середины XIII в.) и в то же время «младшей дружины» («гридьбы») Северо-Восточной Руси (в сообщении Лаврентьевской летописи от 1177 г.) (Горский, 1989. С. 49), содержание этого термина не только могло, но и должно было меняться, и, возможно, не раз. Однако мы считаем отнюдь не вытекающей из контекста летописей (в том числе, кстати, и сообщения 1177 г., где ниже «гридьбы» упоминаются «наемники», также в составе «всей дружины»: ПСРЛ. Т. 1. Л. 128 об.) принадлежность «гридей к младшей дружине Святослава, Владимира, Ярослава» (Горский, 1989. С. 49). Скорее всего, это все же «средний» слой большой великокняжеской дружины, находящийся постоянно при князе и пирующий с ним, в отличие от «бояр» («лучших мужей»), имевших дворы и стол, да воевод и посадников. В Скандинавии последним соответствуют ярлы, гридям и русинам — hirdmenn’gi, «отрокам» — «прислужники», «гости» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 465). В Польше — также «трехчленное» деление дружины: «князья», «рыцари», «щитники» (Галл Аноним, 1996. С. 335, 338). Вполне объяснимо, с точки зрения того, что скандинавское происхождение имеют не только термин «гриди», но и первые его носители, а затем и понятие «гридница» — места их почти постоянного пребывания. Бояре, часто перечисляемые по именам, вряд ли могли занять в ней много места, а несколько тысяч отроков просто не поместились бы. «Русская» же часть средней дружины имела свои дворы, а пришлые скандинавы еще в «королевских крепостях» Дании могли привыкнуть к коллективному проживанию в «казармах», вблизи конунга и в его постоянном распоряжении. Представление о гридях как дружинниках среднего ранга согласуется и с ранее сделанным выводом о пребывании в предполагаемых «дружинных лагерях» именно этого слоя воинов и их слуг. Присутствие их не только в качестве профессиональных воинов, но и советников великого князя может объяснить весьма продуманные операции по завершению объединения и территориально-политическому переустройству страны. В нескольких сагах (об Олаве Трюггвасоне, Олаве Святом, Эймунде Хрингссоне) сообщается буквально следующее: «и правил Ярицлейв обоими княжествами по советам и разуму Эймунда конунга. Норманны были в большой чести и уважении и были конунга защитой, в том числе что касалось советов…» (Джаксон, 1994. С. ПО); есть и прямое упоминание этого качества («смыслены») оставленных на руси варягов (ПСРЛ. Т. 1. Л. 25). В ситуации первой половины 80-х гг., завершения территориального объединения и начала переустройства государства, некоторые датские дружинники действительно могли быть носителями ценного для Владимира в этих аспектах опыта. Ведь к Владимиру, в случае такого допущения, попали непосредственные участники только что завершенной аналогичной деятельности Харальда в Дании. Отсюда и сходство конструкции укреплений «дружинных лагерей», и общий замысел укрепленных пограничных линий против печенегов, в Европе того времени имевший предшественников лишь в Дании (Кограбен, Даневирке). Нельзя исключать и влияния чешских советников двух жен Владимира. В Чехии Болеслав II завершил длившееся уже 100 лет объединение племенных княжеств. Возможно, строительство градов вокруг Киева, помещенное в летописи под 988 г., — не только аналог, но и прямая попытка заимствования «градской системы» дружинного государства в Чехии, тогда как идея «лагерей» и общегосударственной системы укреплений могла возникнуть под влиянием датского государственного опыта. Переселенческая же политика начала действовать сразу по возвращении Владимира из Византии и начала христианизации страны; его действия выглядят чрезвычайно продуманными, решительными и в то же время осторожными. Владимир воссоединяет только те земли, которые входили в державу Игоря, стараясь не затрагивать «чужого» (во внешнеполитическом плане), в отличие от своего отца. Особенно хорошо это видно в войнах на западной границе: завоевав Червенские грады, принадлежавшие «ляхам», он не повернул тут же на рядом расположенную землю белых хорватов (все еще, возможно, находившихся под «протекторатом» Чехии), а сделал это только через 10 лет, воспользовавшись, вероятно, благоприятной внешней конъюнктурой. Почти наверняка здесь могли сыграть роль два фактора: захват Кракова поляками, отрезавший карпатских хорватов от Чехии, и внутренняя (?) борьба в последней. Неясности касаются статуса Либицкого княжества Славниковцев в державе Болеслава II, но то, что Владимир выиграл без риска при любом раскладе сил, это очевидно. Либо он помогал Болеславу в ликвидации Зличанско-Хорватского княжества, либо просто воспользовался борьбой между ними. Летопись косвенно свидетельствует скорее о последнем. Под 996 г. помещено сообщение о мирных отношениях с реально тогда правившими Стефаном Венгерским (с 997 г.) и Болеславом Польским, с которыми Владимир мог поделить «восточное наследство», но не с Болеславом I Чешским, а только с «Андрихом», то есть ставшим самостоятельным правителем Чехии Ольдржихом с немецкой помощью в 1004 г. (а то и в 1012 г.: Назаренко, 1994. С. 114). Впрочем, вполне возможна случайная датировка этих сведений 996 г. и их отнесение к концу (но до 1013 г. — обострения отношений с Польшей) правления Владимира. В этом случае допустим «протекторат» над хорватами не Болеслава II Жестокого, а Мешко I, и тогда выбор Владимиром именно 992 г. был продиктован в том числе смертью последнего. В некоторых случаях на спорных и не имеющих «хозяина» землях также происходит как бы «проба границ» (поход на ятвягов в 983 г., на Волжскую Болгарию в 985 г.). В случае с Волжской Болгарией ситуация могла быть